В раздел «Ученики, коллеги, друзья»  |   На главную страницу

А.В. Семёнов

О Фраёнове

Мне повезло учиться у двух великих педагогов — Виктора Павловича Фраёнова и Юрия Александровича Фортунатова. У Виктора Павловича я занимался формой и полифонией будучи студентом училища, у Юрия Александровича — инструментовкой во время обучения в консерватории. Я не знал поначалу, что эти два уникальных человека прекрасно знакомы и дружны. И вот как-то, выходя из дома Юрия Александровича по улице Правды (последние годы Фортунатов часто болел и предпочитал приглашать учеников на занятия к себе домой, выезжая в консерваторию лишь изредка), я увидел идущего мне навстречу Виктора Павловича, как всегда строгого, серьёзного, с неизменным портфелем. Мы раскланялись, о чём-то немного поговорили и расстались. И, несмотря на свой весьма юный возраст и присущую этому возрасту глупость, частое неумение оценить по-настоящему своих учителей, вечную торопливость и многие другие качества молодости, я в этот момент вдруг ощутил что-то необыкновенное. Один великий музыкант (о, как бы они оба воспротивились подобным определениям) шёл к другому великому музыканту, им предстояла долгая беседа, и я понимал, что на том уровне, на каком они могут говорить между собой, не способен говорить никто другой. Они были настолько необычны, настолько не соответствовали шаблонному представлению о «профессорах», настолько поражали нас, молодых людей, своим мышлением, глубиной, значительностью каждого слова и поступка, нетерпимостью к малейшей фальши, музыкальной или человеческой, и при этом огромной верой в своё дело, влюблённостью в великую музыку, умением увидеть её, понять и увлечь своим видением окружающих, наконец, чувством юмора; настолько, что вообразить себе их диалог, обычный диалог, в быту, в гостях, не в присутствии студентов, было невозможно. Мне показалось в ту минуту, что это должен быть самый невероятный разговор на свете, свидетелем которого я, увы, стать не смогу. Именно тогда я вдруг задумался о том, что недостаточно понимаю выпавшее на мою долю счастье — находиться рядом с этими людьми. Что я мог бы больше и чаще бывать у Юрия Александровича, что до этого я мог бы лучше и тщательнее заниматься у Виктора Павловича, что таких педагогов в моей жизни, возможно, больше не будет. Увы, прошло около года, и в холодный зимний день мне пришлось помогать выносить гроб с телом Юрия Александровича из Храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. У входа в церковь я увидел стоящего на морозе Виктора Павловича. Тогда я ещё не знал, что это наша последняя встреча.

На самом деле о Фраёнове и Фортунатове хочется вспоминать весело, с восхищением, с радостью. Очень хорошо помню первую лекцию Виктора Павловича и вступительное слово. Не спеша, чеканя каждое слово, каждую безукоризненную формулировку, Фраёнов предупреждал нас о серьёзности и сложности предстоящего курса формы (он предпочитал несколько расплывчатому названию «анализ» совершенно определённое слово «форма» и считал, что предмет должен именоваться именно так), о необходимости заниматься строжайшим образом, о недопустимости пропусков занятий. «Мне характеризовали ваш курс как разумный», — сурово обводя нас взглядом, добавил Виктор Павлович. И без того напуганные величественным образом нашего нового педагога и легендами о нём, мы молча внимали сказанному. И вдруг грозный монолог получил совершенно неожиданное направление. «Но если вы будете изучать форму по-настоящему», — произнёс Фраёнов, и тут последовало вдохновенное, наполненное любовью и верой слово о тайнах музыки, которые могут приоткрыться для нас, о чудесах, которые ждут нас на пути познания формы, о красотах, о которых мы пока лишь догадываемся. Этот вступительный монолог не был законспектирован в наших ученических тетрадях, но навсегда был записан в наших головах и сердцах. Такое сочетание невероятной строгости к другим, к себе, а, главное, к своему делу и стоящей за этой строгостью истовой влюблённости в музыку, мы видели и ощущали, наверное, впервые. У нас были и другие прекрасные, умные, высокопрофессиональные педагоги. Но ТАКОГО ещё не было. С первого же урока возникло чувство перехода на какой-то новый качественный уровень постижения ремесла, а через это ремесло — к новому пониманию музыки. Да, любая музыка может быть изучена, проанализирована и технологически освоена. И профессиональный музыкант не имеет права прятаться за красивыми словосочетаниями и прочей словесной мишурой. При этом Виктор Павлович мог прибегнуть и к образным сравнениям, и к философским параллелям, и к художественному осмыслению любой технологии. Но какого уровня были эти сравнения, параллели и осмысления! Какой невероятной точности достигал он в своих фразах, рождавшихся, казалось, мгновенно, здесь и сейчас, но опиравшихся на огромную базу знаний и опыта. Именно после общения с Фраёновым я стал понимать, как важна определённость каждого слова, отсутствие «общих мест» в речи, строение каждого предложения. А главное — постоянное отображение мысли, вообще диалог учителя с учениками как процесс постижения музыкальной науки. Мог ли Виктор Павлович употребить необязательное слово? Да, но так, что оно становилось нужным! Например, с серьёзным лицом заявить аудитории что-нибудь вроде «Посещаемость Павловецкого — это, знаете ли, проблема проблем», сделав жаргонное выражение «знаете ли» незаменимым элементом остроумной фразы. В целом при строгости предметов, которые преподавал Виктор Павлович (одно название «строгий стиль» обязывает к соответствующему отношению), наши занятия были не лишены юмора и порой даже сарказма как по адресу некоторых именитых музыковедов, так и в связи с промахами учеников. Вообще здоровое, если можно так выразиться, мужское отношение к возвышенной, казалось бы, профессии музыканта в значительной степени определяло характер Фраёнова. Он был по-мужски точен, суров, остроумен.

Однажды (это было уже после окончания училища) я набрался смелости и пригласил Виктора Павловича на концерт из своих произведений. Он согласился прийти. Все входившие в зал зрители, а среди них было множество музыкантов, сначала в потрясении подходили поздороваться с Виктором Павловичем, а уже потом отыскивали своё место и садились. Концерт прошёл под строгим взором Фраёнова. На следующий день я, полный опасений, позвонил Виктору Павловичу, и он вдруг пригласил меня заехать к нему домой для разговора. Разговор получился строгий и очень доброжелательный. Концерт Виктору Павловичу понравился. Но профессиональных претензий и замечаний было множество. Причём диалог строился приблизительно так: «Семёнов (Виктор Павлович часто обращался к ученикам по фамилии, но на Вы, и в этом была какая-то благородная красота), Вам чудовищно не хватает полифонии. — Ну как же, Виктор Павлович, вот у меня в таком-то произведении, в последней части огромный канон… — Верно, но уже с третьего такта он у Вас неточный, а со второго звена нижний голос мешает среднему…», и так далее. Надо ли говорить, что нот исполнявшейся музыки Виктор Павлович не смотрел, никаких конспектов во время концерта не вёл, но помнил всё услышанное досконально! Причём его замечания касались не только подобных технических деталей, а гораздо более значительных вопросов: стиля, эстетики, драматургии того или иного сочинения. И несмотря ни на что я вышел от Виктора Павловича окрылённым: Фраёнов согласился с тем, что я могу сочинять! Иначе говоря, я получил право на сочинение от самого строгого и серьёзного педагога училища, мнение которого для меня значило в десятки раз больше, чем мнение самого восхищённого поклонника. Через несколько лет Виктор Павлович побывал ещё на одном моём концерте, правда, тогда мы уже ограничились подробной беседой по телефону. Но отзыв был так же благожелателен, а замечания так же точны и значительны.

Обучаясь в консерватории, я с удивлением обнаружил, что у меня нет никаких проблем с анализом музыкальных форм и полифонией. В отличие от своих сокурсников, не учившихся в Мерзляковском училище, я мгновенно разбирался с любыми заданиями, толково писал практические работы, а ведь в училище мне всё это давалось с огромным трудом. И оценки мои на экзаменах у Фраёнова часто оставляли желать лучшего. И вот я, встретив случайно на улице Виктора Павловича, рассказал ему об этом, странном, на первый взгляд, факте. Виктор Павлович задумчиво выслушал меня и сказал, что о подобном положении дел он слышит уже далеко не в первый раз. Мы стали разговаривать о характере преподавания этих предметов, и я вдруг искренне воскликнул: «Виктор Павлович, но ведь я у Вас неважно учился!» И вдруг Фраёнов спокойно и твёрдо сказал: «Понимаете, много лет занимаясь преподаванием, я заметил, что толк выходит именно из тех моих студентов, которые, как Вы выразились, неважно учились». Честно говоря, я ожидал любого ответа от Виктора Павловича, кроме подобного. Фраёнов не оправдывал меня и не призывал никого «похуже учиться», но он смотрел на проблему с какой-то совершенно иной, опять же более значительной, точки зрения. Банальное деление учеников по ранжиру успеваемости ему было совершенно неинтересно.

Мы часто к месту и не к месту употребляем красивые слова «магистр», «мэтр», «маэстро». Виктор Павлович предпочитал простые и точные определения. И если бы я попытался найти какое-то одно слово, отражающее моё отношение к Фраёнову как к музыканту, педагогу, учёному, то, вероятно, подошло бы слово «мастер». В характере Виктора Павловича было множество качеств — интеллигентность, благородство, смелость, деликатность, юмор, нежность. И многое, многое, о чём лучше и правильнее расскажут более близкие к нему люди. Для меня он навсегда остался великим Мастером, примером настоящего отношения к искусству, к профессии, к жизни.

9 декабря 2013 г.

Контакты    © 2015–2019, О. В. Фраёнова