В раздел «Ученики, коллеги, друзья»  |   На главную страницу

Е.М. Царёва

Виктор Павлович, каким я его вижу

Cтатья написана по моей просьбе для неосуществлённого книжного издания. В дальнейшем была напечатана с небольшими купюрами в книге: Ода Мерзляковке. К 125-летию училища. Статьи. Автобиографические записки. Эссе. Портреты. М., 2016 (О. Ф.)


Когда думаешь о Викторе Павловиче Фраёнове, прежде всего вспоминаешь его неповторимый характерный облик. Кажется, что он совершенно не менялся на протяжении тех сорока с лишним лет, какие я его знала. Облик этот был приподнят над временем, как и весь склад его уникальной личности. Виктор Павлович не походил ни на «шестидесятников» XX века, ни на осколок интеллигенции века XIX, ни, тем более, на типичный продукт советской эпохи. Пожалуй, при первом взгляде не появлялась и мысль о музыканте, скорее — об ученом. У меня (наверное, не сразу, а с годами) возникло ощущение, что он работал над созданием себя и над сохранением своего «я». Это абсолютно не означало какой-либо неестественности (все в нем было очень гармонично) или окостенелости — как внешней, так и внутренней. Его подвижность проявлялась и в любви к долгим прогулкам, путешествиям, и в богатейшей мимике, и в интонационном разнообразии речевой палитры. Живость восприятия — восприятия природы, искусства, интересных идей — ему была свойственна всегда, но изначальная целостность при этом не нарушалась. А в те годы сохранять такую целостность было особенно необходимо — и совсем не легко.

Формирование Виктора Павловича как педагога проходило в кругу «старших», куда он сразу вошел, начав работать в Училище: его часто можно было увидеть вместе с Д. А. Блюмом и В. С. Слётовым — ведущими педагогами-теоретиками, великолепными мастерами своего дела, обладавшими ярчайшими индивидуальностями и, между прочим, острым чувством юмора (у Виктора Сергеевича Слётова — с оттенком язвительности). Думается, они могли во многом служить Виктору Павловичу примером; не могу также в связи с этим не вспомнить еще об одном человеке — замечательном консерваторском профессоре Юрии Александровиче Фортунатове. Конечно, все эти влияния (я говорю, разумеется, только о том, что могла видеть сама) внутренне переплавлялись и отбирались в соответствии с уже сложившимися качествами натуры самого Виктора Павловича. Так или иначе, авторитет ведущего педагога он завоевал очень рано, и я, придя в Училище в 1960 году, уже пользовалась его советами и наставлениями.

Как я теперь понимаю, интересы и склонности Виктора Павловича выходили за рамки традиционных предметов теоретического цикла в среднем звене. Происходило это по причине самого склада его ума, который прежде всего жаждал научного познания, исследования как непосредственно музыкального материала, так и исторического процесса. Результаты такого исследования нельзя было сразу «обрушивать» на учеников. Занимаясь, например, с мало подготовленными группами вокального отделения, Виктор Павлович ощутил потребность дать им основы первоначальных знаний, необходимых для общения с материалом музыкальной литературы (в первые годы работы в Училище его педагогическая нагрузка основывалась именно на этом предмете). Он разработал курс Введения в музыкальную литературу, включавший сведения о выразительных средствах музыки, жанрах и формах. Помню, что это Введение очень помогло мне в занятиях с учащимися заочного отделения, которое некоторое время существовало в Училище. Вообще же в музыкальной литературе как в предмете Виктору Павловичу не хватало теоретической точности; более интересными были для него уроки по русской и советской музыке на старших курсах, куда приходили уже более подготовленные ученики. Одним из фактических результатов таких занятий стало создание в 1977 году чрезвычайно оригинальной Программы-конспекта по музыкальной литературе по «музыке народов СССР» (до 1917 года), куда были включены краткие, но необычайно полезные сведения о форме наиболее сложных сочинений. Большую ценность по сей день представляет раздел «Методические указания», в котором отразился педагогический опыт автора и его стремление расширить кругозор студента, предусмотреть возможность комплексного образования, соединяющего музыкально-теоретическую и музыкально-историческую направленность с выходом в область смежных искусств. В те годы в курс русской музыкальной литературы было включено изучение музыки союзных республик — как советского, так и дореволюционного периодов. Виктор Павлович с большим интересом взялся за разработку новых для себя тем и написал несколько глав в учебник «Советская музыкальная литература» (Вып. 2., Ред.-составитель Е. А. Бокщанина. М., 1976).

В свое время Виктор Павлович увлекся идеей одновременного изучения западноевропейской и русской музыки, но от ее осуществления пришлось отказаться: 15–16-летним детям это оказалось не по силам. Что же касается собственно теоретических предметов, то рамки их прохождения на исполнительских отделениях (на теоретическом в то время не было вакансий), подразумевавшие сугубо практическую направленность, не давали простора для разворота его творческих идей.

В их основе лежало страстное желание проникнуть в самую суть музыкальной материи, в смысл ее структуры и показать ученикам, как создается красота в музыке, научить ценить ее. Ему хотелось пробудить в них самих потребность разобраться в том, «как это сделано», осуществлять поиски, вдохновленные высоким чувством прекрасного. Аналогом музыки при этом выступала архитектура. Здесь фигурировали прежде всего памятники древнерусского зодчества — то, что Виктор Павлович мог видеть сам, «пощупать» глазами и руками, ощутив материальность построек и их вписанность в ландшафт, в природу. В то время существовала замечательная возможность организовывать поездки во Владимир, Ростов Великий, поскольку в распоряжении Училища был автобус. Я со своими студентами нередко присоединялась к Виктору Павловичу и его ученикам (он занимался тогда — это был конец 60-х — начало 70-х годов — русской музыкальной литературой с пианистами) и слушала его блестящие пояснения к увиденному. Впоследствии я много ездила со своими учениками по ближнему и дальнему Подмосковью. Правда, вести экскурсию, как это делал Виктор Павлович, я не могла; в этом мне помогала моя подруга, искусствовед Н. П. Климова.

Теперь, наверное, надо назвать композитора, любовь к которому объединяла многое: культ красоты, присутствие природы и шедевров древнерусского искусства, чистоту и совершенство конструкции, высшую гармонию жизни и музыки. Это Николай Андреевич Римский-Корсаков. Его творчеству была посвящена дипломная работа Виктора Павловича, написанная в 1956 году под руководством В. А. Цуккермана. Именно изучение творчества Римского-Корсакова обозначило главные направления научно-педагогической деятельности В. П. Фраёнова, в которых раскрылись сущностные черты его личности. Выдвижение на первый план формы было связано не просто с научной специализацией в классе крупнейшего ученого в этой области, но с глубоким осознанием конструкции как основы бытия музыкального произведения (Виктор Павлович любил говорить, что форма подобна скелету человеческого тела, без которого оно просто осядет и развалится). Мастерство Римского-Корсакова в области инструментовки явилось стимулом для мысленного синтеза формы и ее воплощения в оркестре: партитура всегда была для Виктора Павловича объектом особого внимания. Блестящие анализы «Поэмы экстаза» Скрябина, «Колоколов» Рахманинова, партитур Стравинского навсегда остались в памяти тех, кто их слышал. Конечно, музыка Римского-Корсакова давала повод и к пристальному вслушиванию в гармонию: здесь особенно выделялись анализы «Кащея Бессмертного» и фантастические эпизоды «Садко». Наконец, высшим чудом красоты, и материальной и духовно-нравственной, представало «Сказание о невидимом граде Китеже». Очень жаль, что обобщающие мысли Виктора-Павловича о Римском-Корсакове, окончательно сложившиеся уже в последние годы его жизни, не были зафиксированы им в виде законченного труда. Думаю, что мы лишились выдающегося образца музыковедческой интерпретации творчества великого русского композитора.

Позволю себе небольшое отступление. Когда я поняла, что в марте 2000 года мне надо будет уехать на месяц из Москвы и прервать свои занятия по музыкальной литературе на III курсе теоретического отделения, я решила попросить Виктора Павловича заменить меня и предложила ему, чтобы он рассказал о Римском-Корсакове, не обращая внимания на традиционную программу, а остановился на том, что ему интересно. Виктор Павлович с радостью согласился. В центре оказались упомянутые выше произведения. Результатами он был недоволен, жалуясь, что студенты не поняли его мыслей о красоте этой музыки. Мне кажется, что он был неправ. Может быть, им было неловко открыто выражать свою заинтересованность, может быть, в глубину его философско-эстетических рассуждений им было трудно проникнуть сразу, однако из бесед с отдельными учениками (группа была большой и достаточно пестрой) мне стало ясно, что лекции Виктора Павловича дали им очень много и что еще очень многое «прорастет» в них в будущем. Неслучайно, что именно студенты из этой группы — последней, которую он довел до конца — позаботились о том, чтобы портрет Виктора Павловича появился в классе, где он обычно занимался…

Но вернемся к интересам Виктора Павловича. Существовало еще одно их направление, определявшееся самим складом мышления ученого: полифония, царство интеллекта и точного знания, как теоретического, так и исторического. Творчество И. С. Баха было для Виктора Павловича основой основ; в стремлении же соединить отечественную и западноевропейскую музыку он опирался на заветы М. И. Глинки и деятельность С. И. Танеева — двух важнейших фигур в его Пантеоне. Анализы Интродукции к «Ивану Сусанину» и кантаты «Иоанн Дамаскин» относятся к его высшим достижениям. В памяти сохранилось и то, с каким воодушевлением рассказывал Виктор Павлович о другой танеевской кантате — «По прочтении псалма» на собрании творческого кружка теоретического отделения. Незабываемой осталась и поездка в Дютьково — тихую деревню под Звенигородом, где скончался Сергей Иванович. Наверное, многие видели в Викторе Павловиче наследника идей и педагогического труда Танеева.

Все это говорит о том, что когда в 1963 году Виктор Павлович получил возможность преподавать полифонию на теоретическом отделении, он смог ощутить в своих руках мощный рычаг воздействия на учеников и разработал блестящий курс, который лег затем в основу замечательного Учебника полифонии (М., 1987; 3-е изд. М., 2013), востребованного не только в средних, но и в высших учебных заведениях. Идеальный баланс постоянной пульсации научной мысли и ясности, высокой простоты изложения характеризует этот выдающийся труд ученого и педагога. Ученики Фраёнова, поступившие после окончания Училища в Московскую консерваторию, всегда говорили, что занятия в его классе невероятно облегчали им изучение этого предмета в вузе. В свое время группа студентов фортепианного отделения Училища выразила желание заниматься полифонией, что не было предусмотрено учебным планом. Им пошли навстречу. Среди студентов этой группы был Евгений Щербаков, окончивший затем Московскую консерваторию как композитор. Он стал впоследствии ближайшим помощником Виктора Павловича, достойно продолжившим его дело.

После ухода из Училища Ю. Н. Холопова (1980) Виктор Павлович стал его преемником в преподавании специального курса формы и постепенно разработал, таким образом, еще один, по сути дела, авторский курс, в котором соединились глубочайшее знание собственно музыкального материала, способность строгого научного обобщения и практическая направленность педагогической мысли.

Вскоре после этого В. П. Фраёнов получил всеобщее признание как один из самых главных педагогов, чья деятельность определяла лицо теоретического отделения Училища. Его влияние на студентов и в профессиональном, и в чисто человеческом плане было огромным. Оно ощущалось уже и в самом начале педагогического пути: ведь и среди студентов-исполнителей находились люди, которым было интересно узнать, «как это сделано». Скрипач Виктор Седов, игравший в оркестре Большого театра «Золото Рейна», вспомнил годы учения у Виктора Павловича (это было еще в 60-х) и с необычайной страстью увлекся прослеживанием всех лейтмотивов тетралогии и их классификацией, что привело его к созданию оригинального исследования на тему «Интонационная драматургия в „Кольце нибелунга“ Вагнера». Запомнилась мне занимавшаяся у меня по истории зарубежной музыки студентка фортепианного факультета Московской консерватории Галина Эстрина (окончила Училище в 1975 г., а в 1980 г. — консерваторию, где и работает концертмейстером), которую ВП заразил желанием глубоко анализировать музыкальный материал. Мне, конечно, особенно было заметно влияние Виктора Павловича на тех студентов, которые параллельно проходили у меня музыкальную литературу. Мы обменивались впечатлениями о них; помню, как я пригласила его на экзамен на II курсе и (занятия анализом формы начинались тогда на III курсе) как ему понравился ответ Ольги Будаковой о Вагнере, выделившийся самостоятельностью мышления. Мы нередко договаривались о том, какие сочинения крупной формы из курса русской музыкальной литературы Виктор Павлович будет подробно анализировать на своих занятиях: это давало мне большую свободу в оперировании соответствующим материалом; всегда можно было не просто опереться на высшую степень профессионализма Виктора Павловича, но и самой поучиться у него.

…Мои воспоминания начались с разговора о целостности сохраняющегося в памяти облика Виктора Павловича. Но, еще раз окидывая взглядом прошедшие годы, все больше думаешь о том, какой огромный путь прошел он и как ученый, и как педагог, и как человек, как расширялись его творческие горизонты, сколько нового он смог услышать, узнать и осмыслить, как с годами приходила настоящая мудрость. Думаешь и о том, как много он еще смог бы сделать.

6 мая 2014 г.

Контакты    © 2015–2019, О. В. Фраёнова